Книжный каталог

Палачи И Их Жертвы

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Книги

Описание

Это горькое, драматическое повествование посвящается ста тысячам заключенных - рабов, строителей, так называемой "мертвой дороги" Салехард-Игарка. Автор - очевидец и участник тех событий.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Палачи и их жертвы Палачи и их жертвы 249 р. labirint.ru В магазин >>
Палачи и жертвы Палачи и жертвы 378 р. bookvoed.ru В магазин >>
Палачи и киллеры Палачи и киллеры 240 р. bookvoed.ru В магазин >>
Палачи и жертвы Палачи и жертвы 230 р. bookvoed.ru В магазин >>
Красный Сион Красный Сион 225 р. labirint.ru В магазин >>
Сергей Виноградов Покаяние. Великая революция: палачи, жертвы, наследники Сергей Виноградов Покаяние. Великая революция: палачи, жертвы, наследники 200 р. litres.ru В магазин >>
Георгий Ланской Танцы мертвых волков Георгий Ланской Танцы мертвых волков 54.99 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать Палачи и казни в истории России и СССР - Игнатов Владимир Дмитриевич - Страница 1

Палачи и их жертвы
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 530 404
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 649

Палачи и казни в истории России и СССР

Убитым при подавлении крестьянских восстаний, умершим от голода после коллективизации и расстрелянным в годы Большого террора посвящается

ГЛАВА 1. ИЗ ИСТОРИИ СМЕРТНЫХ КАЗНЕЙ

Смертная казнь является одним из наиболее древних видов наказаний. Ее прообразом стал обычай кровной мести, когда смертная казнь считалась справедливым наказанием за причинение смерти другому человеку. Казнь в отмщение у многих народов являлась священной обязанностью для членов семьи и рода. Не мстить, по убеждениям первобытных народов, значило изменить своей семье, нанести величайшее оскорбление тени умершего, нарушить религиозную обязанность, оказаться существом подлым. В первобытное время обязанность мщения переходила по наследству из поколения в поколение и была тесно связана с участием в наследовании имущества. Сын убитого лишался наследства, если не мстил за смерть отца. Исландские саги рассказывают о людях, которые из Исландии и Норвегии преследовали убийц до Константинополя, пока им не удавалось отомстить за смерть убитых родичей. История сохранила существование кровной мести у евреев, греков, римлян, германских и славянских племен, у многих других народов. Остатки кровной мести в Шотландии, Ирландии, Швеции и Швейцарии существовали еще в XVI и XVII столетиях. В Черногории, Албании, на Корсике и у некоторых народов Кавказа смертная казнь сохранилась и в более поздние времена. Мщение освящено древними религиями, идеалом божества в которых является бог-мститель, карающий смертной казнью малейшее отступление от закона. В роли мстителей предстают, например, боги на Олимпе и в Валгалле. Таким образом, кровная месть, по существу, является разновидностью смертной казни, которую приводит в исполнение родственник убитого.

С возникновением государств существовавший во многих обществах обычай кровной мести трансформируется в уголовное наказание — смертную казнь, применяемую от имени власти. Историю смертной казни рассматривают с того времени, когда действия, подлежащие наказанию, стали определяться законом, а наказания стали назначать представители государственной власти. Такой подход исключает из истории большой период кровной мести, когда обиженный человек сам или с помощью родни мстил за обиду или за нанесенный вред убийством обидчика. Таким образом, древние государства получили смертную казнь как уже действующее средство наказания в виде убийства в отмщение. Очевидно, что в убийстве в виде мести и смертной казни в виде наказания много общего. Разница состоит лишь в том, что в государстве смертная казнь назначается на основании установленных властью законов, а убийства в виде отмщения происходили и происходят согласно соблюдаемым обычаям и считаются не только правом, но и обязанностью мстителей.

В подходах к убийству из мести и казни от имени государства имеются и другие общие моменты. Если убийство из мести сопровождалось разрушением дома и разграблением имущества виновного, то и при государственном наказании дом казненного часто разрушался или сжигался, а его имущество конфисковалось. Если во время мести убивали вместе с виновным и его близких родственников, то остатки этого обычая некоторое время сохранялись и при назначении смертной казни государством. Таким образом, именно в первобытные времена зародились и окрепли жестокие обычаи, по которым возмездие осуществлялось по принципу «воздай равным за равное», искупление и очищение больших и малых преступлений производилось кровью, а устрашение — посредством жесточайших мук.

В первобытных сообществах и в государствах Древнего мира подход к выбору наказания за убийства и другие преступления базировался на принципе талиона (лат. lex talionis), согласно которому наказание должно возместить вред, причиненный преступлением, т.е. уравнять наказание с причиненным ущербом. Принцип талиона просматривается в еврейском праве и закреплен в Ветхом Завете («Око за око»): «. а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, ушиб за ушиб» (Исх. 21: 23—25). Он просматривается также в римских Законах двенадцати таблиц и в средневековых германских законах. В русском праве этот принцип сохранился в Соборном уложении 1649 г., которое, например, за телесное повреждение предписывало отплачивать преступнику тем же: «Отсечет руку или ногу, или нос, или ухо, или губы отрежет, или глаз выколет. самому ему тоже учинить». В Воинском артикуле Петра Первого 1715 г. предписывалось за богохуление прожигать язык раскаленным железом, за лжеприсягу отсекать два пальца, за убийство «паки отметить и без всякой милости голову отсечь». Однако у многих народов уже на ранних этапах развития существовало и понятие «цены крови», означавшее, что за убитого можно было расплатиться не собственной жизнью, а деньгами или их эквивалентом.

ОСНОВНЫЕ ВИДЫ КАЗНЕЙ

Смертная казнь во все времена выполняла и выполняет функцию превенции, т.е. общего предупреждения совершения преступлений. При этом основную сдерживающую роль играет страх преступника перед наказанием, которое с большой вероятностью может последовать за преступлением. Зная это, древние правители стремились сделать казнь наиболее мучительной и устрашающей. На различных этапах человеческой истории применялись как простые виды смертной казни (повешение, отсечение головы, расстрел), так и квалифицированные, т.е. более жестокие, назначаемые за особо опасные преступления. Известный русский юрист и правовед Александр Федорович Кистяковский в своем «Исследовании о смертной казни» приводит такие способы умерщвления, распространенные в прошлом, как повешение, колесование, забрасывание камнями, сдирание кожи, повешение за ребро, посажение на кол, вливание раскаленного свинца в горло, сожжение, сваривание в масле, вине, воде, раздирание или рассечение на мелкие части, утопление, сбрасывание с башни, с возвышенности в море, в пропасть, распятие на кресте, отдание на съедение диким зверям, вытягивание кишок, затаптывание слоном, сожжение в чреве раскаленного металлического быка, закапывание в землю живым, отрезание грудей и другие[1].

Известны и некоторые другие жестокие виды казней. Так, в Древнем Китае одной из разновидностей казни было обескровливание комарами, слепнями и другими насекомыми привязанного к столбу раздетого человека. Известна китайская притча, когда монах, увидев казнимого таким образом преступника, из жалости стал отгонять от него сосущих кровь насекомых. Почувствовав это, несчастный открыл глаза, поднял голову и плюнул в лицо монаху. На вопрос монаха, почему вместо благодарности он плюет ему в лицо, человек ответил, что теперь вместо уже насытившихся насекомых прилетят новые, голодные и злые, и это только увеличит его муки.

Римский император Тиберий практиковал следующий вид казни: напоив несчастных допьяна вином, им, охмелевшим и беспомощным, перевязывали члены, и они изнемогали и погибали от задержки мочи. Другой император, Калигула, приказывал перепиливать живых людей пилой. (Случаи такой казни были во время восстания крестьян в Тамбовской области в 20-е гг. прошлого столетия.) Император Макрин в качестве казни замуровывал в стену живых людей (2: 128).

Российские правители — Иван Грозный и Петр Первый — сажали своих противников на кол. Одним из видов казней, сохранившихся с древних времен до XX века, была казнь по жребию — децимация (от лат. decimatio, от decimus — «десятый»). Децимация применялась как высшая мера наказания в римской армии за потерю знамени, бунт и даже за дезертирство. Самый ранний документированный случай ее применения относится к 471 г. до н.э. При децимации наказываемое подразделение разделялось на десятки независимо от ранга и срока службы. Каждая десятка бросала жребий, и того, на кого он выпадал, казнили его же девять товарищей, иногда путем забивания камнями или дубинками. Оставшиеся в живых солдаты также наказывались: в их рационе пшеница заменялась ячменем, им запрещалось спать внутри лагеря и т.д. (3: «Красе», X). Децимация как возможное наказание прописана и в Воинском уставе Петра I — «Артикул воинский», назначающий наказания за воинские преступления. В России децимация применялась также во время Гражданской войны наркомом Львом Троцким (Бронштейн Лейба Давидович). Так, 29 августа 1918 г. 2-й Петроградский полк под Казанью был разгромлен Каппелем, оставил позиции и бежал. По указанию Троцкого были расстреляны комиссар полка Пантелеев, командир Гнеушев и каждый десятый красноармеец. Трупы расстрелянных побросали в Волгу и для верности проутюжили винтами катеров. На следующий день утром жители Свияжска выловили несколько обезображенных тел. Это были петроградские рабочие — полиграфисты, не обученные даже азам военного дела. Несчастных похоронили монахи на монастырском кладбище Успенского монастыря (4: Гл. 4). Во время обороны Петрограда в октябре 1919 г. в отступающих красноармейских частях также расстреливали каждого десятого красноармейца. Децимации подвергались и другие части Красной Армии (например, на Хабаровском фронте 26 декабря 1921 г. и 5 января 1922 г.). В Финляндии во время Гражданской войны в начале 1918 г. был случай применения децимации к пленным красногвардейцам белофиннами, которые расстреляли всех командиров и каждого пятого рядового бойца. Этот случай известен как «лотерея Хуруслахти» по названию реки, на льду которой была осуществлена казнь (5: 316).

Здесь и далее в скобках приводится номер источника, двоеточием выделен номер страницы. Список источников и примечания приведены в конце каждой главы.

Источник:

www.litmir.me

Палачи и жертвы: как сталинские репрессии продолжают влиять на россиян

Палачи и жертвы: как сталинские репрессии продолжают влиять на россиян

«Вольное историческое общество» представило доклад «Какое прошлое нужно будущему России». Его основные тезисы Znak.com пересказал в отдельном материале. Главу из доклада, посвященную взгляду историков на сталинские репрессии, мы решили опубликовать отдельно. Напомним, что задача авторов — оценить не сами репрессии, а взгляд экспертов и общества на это явление.

Описывая коллективную память о массовом терроре, систематически осуществлявшемся большевиками в сталинские годы и ранее, с момента прихода к власти в 1917-м и до начала 1950-х годов, различные авторы часто используют понятие исторической травмы. Однако можно согласиться с Александром Эткиндом, что говорить о травматической памяти применительно к сегодняшним поколениям не вполне корректно. Испытываемое постсоветскими поколениями скорее в другом – это страдание, горе, но не травма.

Память о советском терроре. Травма и горе

Травма переживается жертвой непосредственно. Большинство тех, кто живет сегодня в России, не переживали террора как такового. Жертвы давно в могилах, во многих случаях безымянных. Долгое время тема, связанная с жесткостью и массовыми смертями в сталинские и более ранние годы, оставалась в зоне умолчания. Не только в силу известных запретов и ограничений. За редким исключением сами жертвы ушли немыми, сгинув в лагерное небытие, как поэт Осип Мандельштам. Вернувшиеся не находили слов, чтобы рассказать. Те, кто все же отважился, были обречены на непонимание, не имея возможности описать случившееся в терминах нормальной жизни.

«Такого не может быть!» – восклицает сторонний наблюдатель, глядя в глаза страшным фактам. Он может испытывать искреннюю боль от утраты близких, от несправедливости, он может сострадать к чужим мучениям, но знать и осознавать, как это было, не в состоянии, по крайней мере полностью. По одной очевидной и безжалостной причине: сам он «там» не был.

Тем, кому посчастливилось остаться в живых и в еще большей степени их потомки, не имеют исчерпывающего знания о совершенных преступлениях, тем более не в состоянии это знание рационализировать. Надежда Мандельштам описывала свой мучительный сон, в котором она не может получить ответа от мужа на один-единственный волнующий ее вопрос, что они «там» с ним делают. Незнания и непонимания в связи с террором в России по-прежнему больше всего. В этом источник не пережитой травмы, но боли и горя.

Горе за чужие страдания усиливается чувством бессмысленности случившегося. Большевистский террор не происходил сам по себе из одного желания убивать. Он был средством чудовищной социальной селекции, предпринятой ради коммунистического эксперимента. Миллионные жертвы черного рабства и колониальной эпохи можно объяснить банальной жаждой наживы. Холокост и другие случаи геноцида обусловлены радикальным национализмом, предрассудками и ненавистью в отношении других этнических и религиозных групп. Целью убийц в СССР было общество свободы, равенства и справедливости – важнейшие ценности гуманизма и просвещения. Их преступления во много раз продолжительнее и масштабнее довольно быстро остановленного якобинского террора. Результатом «строительства коммунизма» стали горы трупов в расстрельных ямах, слегка присыпанные песком, миллионы людей, умершие от голода, эпидемий, войны и тюрьмы.

Коммунистическая идея оказалась ложным мифом. Альтернативный мировому капитализму путь к мировой гармонии обернулся железнодорожной колеей к воротам ГУЛАГа. «Ради чего?» – восклицает потомок, живущий на развалинах бессмысленного и людоедского «красного проекта», изнасиловавшего и лишившего привычных способов социальной жизни его страну, оставившего после себя руины промышленных гигантов и бескрайние поля могил «строителей светлого будущего». Отсутствие, невозможность рационального ответа усиливает чувство безысходности и боли. Таково «кривое горе».

Жертвы и палачи

Советский террор не ограничивается политикой Сталина, хотя и неотделим от его имени, он продолжался не одно десятилетие и не имел какой-то одной четко обозначенной адресной группы. Беспрецедентная продолжительность, разнонаправленность и ситуативность волн репрессий, где аресты и расстрелы были рабочим инструментом решения управленческих задач, создало весьма неоднозначную и неясную ситуацию с описанием террора и его жертв.

Кто жертвы, а кто палачи? В случае с советской историей вопрос не столь прост, как может показаться. Будущий академик Дружинин, арестованный по «делу историков» в Ленинграде в начале 1930-х, давал ложные признательные показания на своих коллег, способствуя тем самым новым арестам и тюремным срокам для невинных людей. В обмен на эту «сделку» допрашивавшая Дружинина следователь-женщина отпустила его на свободу, но сама была арестована в годы последовавшего вскоре большого террора и погибла в лагере.

Палачи и жертвы менялись местами – таков советский опыт XX века. Это была «охота без правил», устроенная тоталитарной властью, где каждая новая жертва не знала ответа на вопрос: «Почему именно меня?». Основания для того, чтобы быть подвергнутым террору, не имели никакой ясной рациональной рамки. Евреи, оказавшиеся в нацистских лагерях смерти, не были согласны умирать, но, по крайней мере, в одном они не расходились с лагерной администрацией: они действительно евреи и именно поэтому стали жертвами нацистского террора. Их собственная идентичность не входила в противоречие с творящимся против них преступлением. В случае с советским террором все было далеко не всегда столь же очевидно.

Советский зэк мог оказаться в лагере по доносу, что он троцкист, но при этом быть вовсе не троцкистом, а верным сталинцем, готовым убивать настоящих «врагов народа». Сына дворянина могли отправить на смерть по доносу поповича, его завистливого соседа по студенческому общежитию. Арестованный как «кулак» сам мог быть уверен, что его оговорили настоящие «кулаки», засевшие в правлении колхоза. Чекисты 1920-х в большом числе оказались в итоге в подвалах Лубянки, как и те, кто их пытал, в 1930-х. Собственно, ни один из руководителей ГПУ-НКВД-МГБ, возглавлявших это карательное ведомство после Дзержинского, до Берии включительно, не закончил жизнь естественной смертью. Суд над КПСС начала 1990-х отказался признавать коммунистов палачами, т.к. выяснилось, что среди жертв репрессий члены ВКП(б) составляли большинство. Но многие палачи благополучно выжили и умерли в номенклатурном достатке, кто-то доживает свой век и сейчас.

«Слишком много памяти», как пишет об этом Александр Эткинд. И слишком мало понимания. Политика советского террора в значительной мере носила характер самоуничтожения. И потому, что палачи становились жертвами. И потому, что жертвы были совершенно бессмысленными, ненужными, вредными.

Апология выживших

Парадоксы и неопределенность с маркировкой палачей и жертв, а также невозможность объяснить рациональный смысл совершенных преступлений порождает не меньшие парадоксы в сегодняшней коллективной памяти россиян. Самая простая из метаморфоз, когда сами потомки жертв сталинских репрессий становятся апологетами эпохи Сталина – такие случаи, увы, не единичны. В то же время среди прямых потомков палачей есть воистину смелые и сильные люди, кто осознает преступность деяний дедов и даже приносит публичные извинения за них. Никто при этом уже не может отрицать сам факт преступления. Нельзя сказать, что перед нами лишь очередная попытка отрицать очевидное – факт преступления признан, об оправдании преступников не может быть речи. Другое дело поиск неуместных смыслов.

«Жертвы были необходимы», – фактически говорят нам искатели подобных смыслов. Потому ли, что это было искупление прежних грехов, как считают, некоторые, и поэтому якобы 1937 год уничтожил старую большевистскую гвардию. Потому ли, что «иначе было нельзя», что в условиях конкретной исторической эпохи репрессии были единственно возможным средством управления, что благодаря этому удалось произвести ускоренную технологическую модернизацию и выиграть войну. Все подобные рассуждения сами по себе выглядели бы преступлением против морали и разума в случае с историей Холокоста, с рамками памяти о других примерах этноцида и демоцида в европейской истории XX века.

В случае с советским террором сам поиск смысла выглядит если не подлостью, то безумием. Репрессии были не «зачем», они не имели никакой цели, кроме страшного эксперимента над человеческой природой, эксперимента, обреченного изначально, а потому обернувшегося катастрофой. Все, что происходило параллельно, включая строительство заводов и победу в войне, происходило не «потому что», а несмотря на – не благодаря, но вопреки. В рамках той сохранившийся человеческой природы, которую советский эксперимент не смог затронуть.

Личная трагедия тех, кто ищет смыслы в советском терроре, заключается в том, что они пытаются объяснить то, что не может быть объяснено в отрыве от всей той системы, которую представляла теория и практика большевизма. Внутри этой забытой ныне системы все было логично и оправданно – за ее пределами нет никакого смысла, кроме голого насилия и бессмысленного террора. Это требует лишь однозначного осуждения как самое изуверское преступление против человечности, произошедшее в силу страшного соблазна и страшной аберрации, связанной с попыткой не просто построить новое общество, но ради этого создать новую, неведомую и невозможную человеческую природу.

Советская власть на позднем этапе своего существования предложила концепцию советского человека как «особой исторической общности» людей, строивших коммунизм. Нынешняя постсоветская власть всерьез размышляет об издании закона о российской нации, объединяющей, стало быть, тех, кто коммунизма так и не построил.

Меж тем, если взглянуть на данный вопрос в исторической ретроспективе, то советский народ 1960–1970-х годов действительно мог составлять особую общность довольно счастливых людей – тех, кому повезло выжить в условиях практически непрерывных волн репрессий против отдельных социальных групп и тотально, без разбору, искусственно организуемого голода в деревне, массовых депортаций народов, нескольких кровопролитных войн как с внешним миром, так и внутри страны. Этот «переходный период», начавшийся сразу после захвата власти в октябре 1917 года продолжался более 35 лет (1917–1953), что составляет едва ли не половину всей 74-летней истории советского режима в России (1917–1991).

Те, кто сумел выжить, забыв старую, упоминаемую Булгаковым «норму», приспособившись к нормам новым, зачастую плохо согласуемым с самой природой человека, и составили ту самую «новую общность», которую всячески пропагандировали позднесоветские идеологи. Потомки выживших со сдвигом в одно поколение составляют большинство тех, кого можно назвать постсоветскими людьми. Это – телезрители, читатели и избиратели, которые определяют лицо современной России, выбирая то, что они выбирают. Другой электорат, другая Россия – в расстрельных и лагерных могилах, вместе с неродившимися потомками.

Молчание руин

Сегодняшняя Россия не имеет не только общих рамок памяти в отношении советского террора, аналогичных тем, которые выработаны в большинстве бывших коммунистических стран, но и весьма бедна местами памяти, особенно учитывая масштабы случившейся исторической катастрофы. Большинство существующих монументов жертвам созданы в качестве общественной инициативы. Государственная политика памяти в отношении террора фактически свернута с момента окончания президентского срока Дмитрия Медведева.

Отсутствие памятника жертвам политических репрессий – вот тот факт, который трудно не заметить и который бросается в глаза любому стороннему наблюдателю. Соловецкий камень на Лубянке, как и аналогичные поклонные камни и кресты в других местах России – выполняют роль молчаливого и незаметного свидетельства того, что трудно отрицать, но о чем по-прежнему принято скорее молчать, чем говорить во всеуслышание.

Почему российское общество, преодолев, пусть не до конца, собственное тоталитарное прошлое, предпочитает молчать о терроре, имевшем место более половины столетия назад? Почему, в отличие от Германии, воспоминания о совершенных преступлениях и их жертвах не стали общим гражданским ритуалом для современной России? Можно попытаться объяснить это «разницей в возрасте» немецкого тоталитаризма и советского.

При наличии общей тоталитарной природы гитлеровская Германия и сталинский СССР отличаются друг от друга, «как подросток от старика». Советский Союз не потерпел поражения в войне, как Германия, его руководство и карательные службы не были осуждены за совершенные преступления, победившая сторона не установила порядка, при котором факт этих преступлений признан официально, а отрицание чревато правовыми последствиями. Нет, СССР состарился, выжил из ума и умер собственной смертью. С момента его кончины прошло не так много времени, смена постсоветского поколения на новое начинается только сейчас. В этом плане нынешняя Россия больше похожа на Западную Германию 1960-х годов: первые памятники уже установлены, преступления отрицать невозможно, но вспоминания о совершенном не приветствуются, общество избегает их как неприятного разговора, а реваншисты все меньше стесняются заявлять о себе и своей позиции.

Российская ситуация, однако, усугубляется еще одним важным препятствием. Удивительным образом сталинская эпоха, будучи учредительным моментом для СССР и всей советской системы, продолжает играть фактически ту же самую роль и для России сегодня. Многое из того, что нас окружает, от мавзолея и рубиновых кремлевских звезд до построенной трудом заключенных высотки Московского университета и кормящей страну нефтегазовой отрасли, даже 500-рублевая купюра с изображением Соловецкого лагеря особого назначения, – все уходит корнями туда, с чего по-прежнему начинается Родина: Сталин, Берия, ГУЛАГ.

Историки описали, «какое прошлое нужно будущему России». Основные тезисы

Глядя на текущее состояние российской правоохранительной и пенитенциарной системы, на судьбы Сергея Магницкого и Ильдара Дадина, современный, вполне «упакованный» россиянин должен бы помнить, что от судьбы жертв сталинской «зоны» его отделяет разве что шестой айфон в кармане. Как явление, как институт, как несущая конструкция системы, Сталин совсем не умер, и его никто не тащит из могилы. Просто он по-прежнему с нами.

Обратная сторона сложившейся реальности состоит в том, что места памяти террора находятся практически повсеместно. Фундамент той устаревшей и ветхой цивилизационной среды, в которой существует постсоветский человек, особенно в крупных промышленных городах, где проживает большая часть населения России, был возведен в сталинские пятилетки и сразу после – часто в прямом смысле – на костях жертв системы.

В этом плане почти вся сегодняшняя Россия может быть представлена как одно единое, бескрайнее, неотрефлексированное место памяти и горя, где те, кому повезло избежать участи жертв, не могут не помнить, но и не знают, как говорить. Молчание служит универсальным ответом текущих поколений, смиряющим горе, но не утоляющим боль.

© 2012-2016 Информационное агентство "Znak"

Шеф-редактор Аксана Панова, aksana@znak.com

Свидетельство о регистрации СМИ № ФС77-53553 от 04 апреля 2013 года. Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).

Адрес: 620026, г. Екатеринбург, ул. Мамина-Сибиряка, 126

Мнение редакции может не совпадать с мнением отдельных авторов.

При использовании материалов сайта ссылка обязательна.

Источник:

www.znak.com

Палачи И Их Жертвы в городе Пермь

В представленном интернет каталоге вы можете найти Палачи И Их Жертвы по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить другие предложения в категории Книги. Ознакомиться с свойствами, ценами и обзорами товара. Доставка выполняется в любой населённый пункт РФ, например: Пермь, Кемерово, Магнитогорск.