Книжный каталог

Мария Беркович Нестрашный Мир

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Эта книга - дебют молодого писателя Марии Беркович - документальное повествование в письмах, дневниках и рассказах. Ее герои - дети с нарушениями развития, их родители, волонтеры и педагоги, работники детских домов. Ее предмет - методы помощи, способы взаимодействия с другими, особыми детьми. Ее сюжет - любовь как мера вещей.

Характеристики

  • Вес
    330
  • Ширина упаковки
    140
  • Высота упаковки
    20
  • Глубина упаковки
    210
  • Автор
    Мария Беркович
  • Тип издания
    Отдельное издание
  • Тип обложки
    Твердый переплет
  • Тираж
    2000
  • Произведение
    Нестрашный мир

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Беркович М. Нестрашный мир Беркович М. Нестрашный мир 231 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Мария Беркович Нестрашный мир Мария Беркович Нестрашный мир 335 р. ozon.ru В магазин >>
Мария Беркович Нестрашный мир Мария Беркович Нестрашный мир 199 р. litres.ru В магазин >>
Беркович А. Космоэнергетика Аура и цвет мягк Беркович А Профит Стайл Беркович А. Космоэнергетика Аура и цвет мягк Беркович А Профит Стайл 217 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Беркович И. Отец Беркович И. Отец 179 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Беркович И. Радуга Повесть рассказы Беркович И. Радуга Повесть рассказы 325 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Беркович М. Простые вещи Как устанавливать контакт с людьми имеющими тяжелые множественные нарушения развития Беркович М. Простые вещи Как устанавливать контакт с людьми имеющими тяжелые множественные нарушения развития 281 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Нестрашный мир - Журнал «Сеанс»

Нестрашный мир

18 марта в «Порядке слов» в рамках семинара «Non-fiction с Андреем Аствацатуровым» пройдет презентация книги Марии Беркович «Нестрашный мир», выпущенной «Сеансом». Мы публикуем в блоге предисловие, написанное Любовью Аркус, несколько отзывов на книгу и приглашаем всех познакомиться с ее автором.

Маше 24 года. Впрочем, этот факт решительно ничего не объясняет в Маше, так как является чистейшей условностью — она кажется то подростком, то человеком, прожившим огромную жизнь, наполненную подробными трудами, ежедневными преодолениями, неустанным добыванием смыслов и неустанной же проверкой их на прочность.

Маша — дефектолог. Педагог, психолог, нянька для детей и выросших детей, у которых — аутизм, умственная отсталость, слепоглухота, множественные нарушения развития. Маша — частный репетитор у тех, кто живет в своих квартирах со своими родителями. Маша — волонтер в детском доме для тех, от кого родители отказались. Маша — автор рабочих записей, дневников, писем к друзьям, которые, по сути, те же рабочие записи. Собранные под одной обложкой, они перед вами. Это — факты. А вот моя версия. Маша — воин, эльф, подвижник, философ, поэт, дочь смотрителя маяка, Малыш и Карлсон в одном лице. Маленькая, короткостриженная девочка в длиннополом черном пальто с непомерно большим для ее роста рюкзаком за плечами. Там, в рюкзаке, среди многих, самых неожиданных предметов, необходимых для занятий с ее подопечными, — флейта. Маша умеет на ней играть. С рюкзаком она наматывает километры по питерским окраинам, через промзоны и спальные пчелиные соты — по частным урокам. С рюкзаком она курсирует из города N (дальний пригород большого города) в большой город, чтобы от всеми отверженных перейти к отверженным не всеми, — к тем, кого все-таки любят, хотя бы и только родители. Маша, конечно же, не из века нынешнего. Это становится понятно с первого взгляда. И по внешнему ее облику (то ли мальчик Возрождения, то ли юная сестра милосердия призыва 1914 года). И по тихой, внятной, чистейшей русской речи с округлыми интонациями, идеальными согласованиями, точнейшей пропорцией назывных, вопросительных, восклицательных предложений, органичным преобладанием сослагательного наклонения над прочими и полнейшим отсутствием наклонения повелительного. Речи, в которой нет даже сиюминутных проскоков современного новояза или слов-паразитов или попросту случайных слов. Так она говорит, и так она живет, и так она пишет — убедитесь сами, дорогие читатели, открывшие эту чрезвычайно важную для всех нас книжку.

Маша родом из какого-то такого времени, когда еще не была провозглашена ни смерть Бога, ни смерть Романа, ни крушение гуманизма, ни торжество постмодернизма. И, тем не менее, будучи из этого своего, неведомого времени, она, в общем, в курсе, что были Освенцим, и Холокост, и ГУЛАГ. Она знает это подробно и доподлинно (она вообще много знает) — а вопрос о том, возможно ли после этого искусство, для нее решен — вернее сказать, что для нее и нет такого вопроса. Искусство — возможно, потому что необходимо. Оно не спрашивает, оно возникает само по себе, неподвластное ни запретам, ни долженствованиям.

В частности, книжки возникают потому, что есть мысль, есть речь, есть вопросы, которые требуют ответа и опровержения этого ответа, а потом опровержения опровергнутого опровержения… И даже если ничего этого нет — ни мысли, ни вопроса, ни речи, ни опровержений — есть трава, песок, деревья, ложка, окно, свеча, будильник, имя, звуки, шорохи, время суток… И они как-то складываются друг с другом, или есть острая потребность сложить их как-то, связать между собой — книжка, которая перед вами, и об этом тоже.

В Маше есть простота, которая уже после всех хитросплетенных конфликтов и сложных человеческих рефлексий на все вышеупомянутые вопросы. В Маше есть та серьезность и тот непафосный пафос, которые уже сдали все зачеты по иронии и скепсису и, получив за них отличные отметки, выбросили их за полнейшей ненадобностью.

Маша написала книгу не о профессии. Она написала книгу о любви. О той самой, которая уже ответила на все вопросы, отменила все ответы, и прошла все смерти, смертию смерть поправ. Потому что, как мы знаем из одной, самой главной, книги, это единственный выход. К свету.

Александр Секацкий

Эту книгу можно назвать путевым дневником и одновременно отчетом о командировке в неведомые миры, в те, что по степени инопланетности намного превосходят большинство пространственных перемещений внутри видимой Вселенной. Книга соединяет в себе несколько измерений, среди них, на мой взгляд, самое яркое и удавшееся — измерение мыслителя и естествоиспытателя. Затронутые вопросы относятся к числу самых важных, а сама логика проблематизации поражает своей точностью.

Например, если нельзя помочь безнадежному аутисту со множественными «сопутствующими расстройствами», помочь в смысле его приближения к нормальному человеческому миру, что тогда остается делать? Что можно сделать? Можно повысить качество проживаемой жизни, повысить событийность, мироизмещение другого существа, которое мы причисляем и будем причислять к человеческому роду. Это существо способно «что-то бросить и увидеть, как брошенное упало». И это не пустяк. Миссия, способствующая сгущению таких происшествий, способствует и расширению человеческого мира, каким бы ничтожным на первый взгляд это расширение не казалось. После прочтения книги оно уже не кажется ничтожным, вообще читатель получает новые представления о горизонтах человеческого. Оптимистическая инвентаризация обычных человеческих проявлений — один их сильнейших побочных эффектов книги.

Сергей Соловьев

Приступая к чтению этой книги, я был убежден в том, что знаю достаточно о специфических медицинских аспектах сегодняшней жизни молодых людей. Каково же было мое удивление, когда я с первых строчек этой книги наткнулся на удивительное, необычное, исключительное, сильное, сдержанное, целомудренное, сжатое и неоткрытое произведение. Я, честно говоря, прозаических сочинений такой силы, такого сердечного, душевного волнения давным-давно не читал. Все, так называемые специфические медицинских проблемы, о которых нам рассказывается, каким-то странным образом перестают быть специфическими медицинскими, а становятся обще гуманитарными, едва ли не самыми главными в нашем сегодняшнем безумном мире. Это огромное непостижимое счастье — столкнуться не просто с талантливым человеком, а с человеком, который прекрасно знает, как свой талант утеплить, укрепить и употребить на благо всем людям.

Дмитрий Воденников

Книга — это не таблетка (выпил и забыл, сняв боль или разочарование). Книга — это процедура. Проходя эту процедуру (читая книгу), ты узнаешь, что у тебя на самом деле болит и что есть в тебе мертвого или лживого.

Например, ты вдруг понимаешь, что в тебе нет любви. И что ты всего лишь врешь себе (что она есть) ежедневно. А у кого-то она — самая настоящая.

Книга Марии Беркович «Нестрашный мир» — именно об этом.

Только речь в ней идет не о любви к единичному человеку, а о любви к «особым» детям. Которых надо просто научиться через всю нашу невозможность и обоюдную инаковость понимать и хоть как-то слышать. Оставив их при этом свободными. И ничего не требуя взамен.

Потому что вполне вероятно, что на следующий день они даже не вспомнят, как твое имя. Но разве это что-то меняет?

Это и есть, как показывает собственный опыт, самый сложный поступок любой любви.

Валерий Панюшкин

Я читал эту книгу двое суток, не отрываясь, и не мог понять, в чем чудо. У меня было такое чувство, будто это сестренка пишет. Родная сестренка, которой у меня никогда в жизни не было. Младшая сестренка, которая может быть талантливее меня, добрее меня, терпеливее, трудолюбивее — и я этому только радуюсь. Мне даже кажется абсурдным оценивать литературные достоинства этой книги. Не станешь же всерьез думать о литературных достоинствах писем, которые тебе написала сестренка.

Когда я написал восторженный отзыв о книге у себя в блоге, Мария Беркович немедленно нашлась. Мы затеяли свидеться. Оказалось, что ей 24 года, что она застенчивая девушка, и она сидела со мной в кафе, вычерпывала ложечкой из чашки горячий шоколад и перемазала шоколадом нос.

И отчитывала меня. То есть она, конечно, была благодарна мне за восторженный отзыв о книге, но пеняла мне за то, что в отзыве моем выглядит невероятной какой-то подвижницей. Что, если почитать мой отзыв, то выходит, будто она единственный на свете дефектолог, тогда как на самом деле она только что окончила педагогический институт и у нее всего лишь практика.

На самом деле это просто такая профессия — работать с детьми, которые не видят, не слышат, не ходят, не умеют есть, говорить и надевать майку. Если ты дефектолог, это не значит, что ты святой, и можно быть хорошим дефектологом, а можно быть плохим. И никакого нету в дефектологии бессеребреничества, а хороший дефектолог всегда может рассчитывать на обширную частную практику. И вообще на дефектологию она поступила просто потому, что там не нужно было сдавать английский, и только к третьему курсу поняла, что это ей действительно интересно. И книжка-то получилась случайно: просто она писала в «Живом журнале» о своих детях, и просто нашелся издатель, предложивший ей сделать из блога книжку. И зря я думаю, что книжка эта — какое-то важное событие: подумаешь, две тысячи экземпляров — раскупят друзья, которые и так все про это знают.

Так она говорила, а я ликовал, разгадав загадку книги Марии Беркович «Нестрашный мир». Она написала книгу про то, что мир — не страшный. Я не должен бояться детей, не умеющих видеть, слышать, говорить, ходить, есть. Я не виноват в их несчастьях и не должен испытывать по отношению к ним чувства вины. Я могу помочь им или могу хотя бы знать, что есть люди, которые им помогают. Если я захочу помочь им, то испытаю любовь и нежность и найду откровения вроде этого сочинения Антона-Пешехода. И эти дети никогда не будут оценивать меня с точки зрения моей конкурентоспособности.

В кои-то веки мне ни с кем не надо будет соревноваться.

Смотреть

Впечатления первых зрителей фильма «Трудно быть богом»

Интервью с Иосифом Бродским

На этой неделе

Друзья и партнеры

Для функционирования сайта мы используем файлы cookie и данные о вашем IP-адресе.

Если вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, вам придется покинуть сайт. Если вы не против, нажмите «Хорошо».

Источник:

seance.ru

Мария Беркович

Мария Борисовна Беркович

Фотографии Антона на с. 181, 205 – Светлана Щагина

О Маше Беркович

предисловие к изданию 2009 года

Маша – воин, эльф, подвижник, философ, поэт, дочь смотрителя маяка, Малыш и Карлсон в одном лице.

Маленькая, короткостриженная девочка в длиннополом черном пальто с непомерно большим для её роста рюкзаком за плечами. Там, в рюкзаке, среди многих, самых неожиданных предметов, необходимых для занятий с её подопечными, – флейта. Маша умеет на ней играть. С рюкзаком она наматывает километры по питерским окраинам, через промзоны и спальные пчелиные соты – по частным урокам. С рюкзаком она курсирует из города N (дальний пригород большого города) в большой город, чтобы от всеми отверженных перейти к отверженным не всеми, – к тем, кого все-таки любят, хотя бы и только родители.

Маша, конечно же, не из века нынешнего. Это становится понятно с первого взгляда. И по внешнему её облику (то ли мальчик Возрождения, то ли юная сестра милосердия призыва 1914 года). И по тихой, внятной, чистейшей русской речи с округлыми интонациями, идеальными согласованиями, точнейшей пропорцией назывных, вопросительных, восклицательных предложений, органичным преобладанием сослагательного наклонения над прочими и полнейшим отсутствием наклонения повелительного. Речи, в которой нет даже сиюминутных проскоков современного новояза или слов-паразитов, или попросту случайных слов. Так она говорит, и так она живет, и так она пишет – убедитесь сами, дорогие читатели, открывшие эту чрезвычайно важную для всех нас книжку.

В Маше есть простота, которая уже после всех хитросплетенных конфликтов и сложных человеческих рефлексий на все вышеупомянутые вопросы. В Маше есть та серьезность и тот непафосный пафос, которые уже сдали все зачеты по иронии и скепсису и, получив за них отличные отметки, выбросили их за полнейшей ненадобностью.

Кабинет французского

Галине Майзелис и Нине Катерли,

маме Елене Эфрос,

хранителю Александру Гейзенцвею,

моим друзьям и коллегам

учителям Нине Старосельской,

Марии Дименштейн, Марианне Майер,

Александре Черкасской, Ците Келлер,

Елене Микшиной и Алле Тымкив,

первому издателю этой книги

друзьям и адресатам моих писем

и Екатерине Шипилёвой.

Начало этой истории находится между началом конца детства и его окончательным концом.

Может быть, всё началось рано, в мои тринадцать и три четверти, или ещё раньше – в мои тринадцать с половиной, или с того, как тётя Надя продала дачу в Зеленогорске, Торфяная улица, а номер дома – удивительно! – но сейчас оказалось, что я его не помню. Может быть, даже еше раньше, в начале августа 1998 года. Это был очень трудный август. Тогда мы с дедушкой Мишей и Никифором (домашнее прозвище моей бабушки) уехали за тысячу километров от нашей дачи в Зеленогорске и жили в доме, который стоял в сосновом лесу. Я помню запах прошлогодней сырости в комнатах и вкус масла, полежавшего на открытой тарелке в холодильнике.

В это лето я вдруг поняла, что время идёт очень быстро, не успеешь оглянуться, как мама постареет и умрёт, и я сама постарею и никогда больше не поеду в лагерь в Финляндии, и дачу нашу снесут – дача была для меня тем же, что счастье. Так плохо, как тогда, мне никогда в жизни не было (а мне плохо бывает очень редко). Я лежала на верхнем этаже домика, вертела в руках старый том Гайдара с повестью «Судьба барабанщика» и плакала. Я бродила по сосновому лесу и сочиняла какие-то глупые пьесы в стихах. Плакала и просила Бога, чтобы всё это поскорее кончилось. В самом деле, стало полегче.

Когда я приехала в город, оказалось, что тётя Надя продала дачу.

Про Зеленогорск я, наверное, не буду рассказывать. У каждого есть такой Зеленогорск. Не перечислять же: вокзал, заброшенная больница, лес, дорога на залив, крыша сарая, финские поезда, ты ждёшь маму в начале улицы, коробка для ложек и вилок, полосатая ваза. Это моё, это скажет мне всё, это сокровища, равных которым нет. Если бы я могла просто налить своё детство в чашку и дать выпить тем, кого люблю.

Любовь для меня начинается там, где соприкасаются два детства. Даже если о детстве не сказано между нами ни слова.

Любовь – я вспоминаю ночь накануне переезда на дачу, когда не можешь заснуть. Лежишь и смотришь, как на занавесках качаются тени деревьев. Окно приоткрыто. Кисловато пахнет такими маленькими желтыми букетиками, которыми усыпаны тротуары в начале июня. Вскакиваешь и идёшь босиком на кухню. Бабушка, конечно, не спит, читает. Капает мне в рюмку пятнадцать капель корвалола.

Тётя Надя продала дачу.

С этого момента детство стало кончаться с невероятной скоростью.

Не стало детского, привычного, знакомого до последней трещинки счастья. Начиналось что-то неведомое и страшное.

Мы вернулись в город, и я плакала ещё день или два, пока мама не спросила меня, что случилось. Я сказала. Тогда мама объяснила, что бояться нечего. Время действительно идёт очень быстро, и мы действительно рано или поздно умрём. Вот тут-то и начнётся всё самое интересное. Поэтому можно думать о старении и смерти без страха, а с любопытством: такая большая и быстрая река – интересно, куда она принесёт меня?

Я сидела одна за партой и рисовала истории про то, как Эа, Омесса и Онарис отправились в путешествие за Синим Камнем. Герои рисовались быстрыми росчерками, схематично, они постепенно обретали признаки, имена. Откуда, как они появились в моём воображении, я не знаю. Мир строился и рисовался на стенах нашей комнаты в Апраксином переулке. На ободранных обоях танцевали чёрные фигуры, одна будто наклонилась, чтобы что-то поднять, другая держала в вытянутой руке свечу. Под потолком я написала имена своих героев: Анемон, Эа, Омесса, Онарис, Повелитель Ветров, Повелитель Оленей.

Был ТЮТ – театр юношеского творчества. Я любила его. Близких друзей, даже приятелей, не было, играла я в спектаклях мало. Любила коридоры, лабиринты, кулисы и декорации. Это было такое место для тихого аутиста. Можно было ходить, смотреть, думать и дышать этим воздухом. Я ходила в большой соседний концертный зал «Карнавал», когда там не было концертов, и бродила по его мраморным этажам. Танцевала, когда меня никто не видел. Балансировала на широких перилах (на высоте третьего этажа). Однажды меня поймали за этим занятием и привели к зав. воспитательной работой Ларисе Петровне.

– Зачем же ты ходила по перилам?

– Хотела покончить жизнь самоубийством, – соврала я. – Из-за несчастной любви.

Мы говорили около часа. Это был мой первый и единственный разговор с ней.

И хоть я и не хотела кончать жизнь самоубийством, было мне, вероятно, не слишком-то весело. Разговор с Ларисой Петровной очень помог. С тех пор при встрече мы всегда здоровались и улыбались друг другу. Ещё я очень любила стоять на контроле, отрывать билеты. Там я себя чувствовала на своём месте.

Спектакли – «Сирано де Бержерак», «Сотворившая чудо» – знала наизусть. Наверное, не будь «Сотворившей…», не стала бы я дефектологом.

Дотронуться, за руку взять – лучше раскалённое железо.

Всегда жила во мне уверенность, что человек, которого я люблю, об этом должен сам догадаться, то есть он уже об этом знает. А я должна делать вид, что он мне совершенно безразличен. Или хотя бы не необходим.

Зачем, главное? Бог его знает, так я тогда была устроена. Я и сейчас так устроена.

Мне казалось, достаточно того, что я сама чувствую, внутри себя, это и так мучает, и так жжёт.

Школу я не любила из-за французского и математики, да и вообще почти из-за всех предметов. Из-за того, что меня дразнили. Я была неаккуратная – в рюкзаке разные бумажки и учебники по всем предметам, потому что было лень вечером их вынимать, – и ходила по-уродски, косолапо. И была ниже всех в классе.

Любила я кабинет французского. Он находился между четвёртым и пятым этажами, в тёмном коридорчике напротив кабинета химии. Дверь из коридорчика открывалась в свет. Кабинет всегда был полон солнца, даже в пасмурные дни. На низеньких окнах цвела красная герань, а по карнизам вечно бродили голуби. Пахло здесь чердаком: сухим деревом, пылью, солнцем, кровельным железом, облаками, небом.

Из окна были видны крыши до самого конца города, до подъёмных кранов в порту.

Вот там-то я впервые ощутила прикосновение нестрашного мира.

Письма с Онеги

Три года назад ты задал мне вопрос, а ответа так и не получил. Три года – это долго. Должна же я в конце концов ответить!

Хочу рассказать тебе о своём смятении, страхе, радости, отчаянье, – а это очень трудно. Поэтому я просто записала все свои мысли по порядку, вот и получился жуткий беспорядок.

Знаешь, Лёва, иногда я думаю – может, стоит сменить профессию? Мне очень трудно работать с людьми. Я их совсем не знаю. Но они меня завораживают, и я не могу просто взять и бросить всё.

На занятия с Егором я иногда приезжаю слишком рано. Тогда я захожу в супермаркет «О'Кей». Я стою у входа и смотрю на стеклянные часы турфирмы «Нева». На ряды и кассы. На людей с тележками. Иногда я сама беру тележку и делаю вид, что покупаю. Меня завораживает логика движения и нестолкновения тележек. Я никак не могу понять её. В супермаркете я ребёнок. Растерянный, заблудившийся, или радостный, убежавший. Это ничего не меняет. В любом случае, я только делаю вид, что покупаю.

Тогда я думаю о своих учениках. Я вижу их рядом. Они-то не делают вид, что покупают. На них косо смотрят. Их выгоняют, когда они опрокидывают коробку молока. Никто не поможет им разобраться в том, что вокруг.

Я напишу книгу, она будет называться «Дети в супермаркете». Но сейчас ещё рано. Книгу обычно пишут, когда что-то поняли. Как обобщение опыта. Вот, например, Януш Корчак [1] . Многие люди всю жизнь зарабатывают право написать книгу. А у меня нет права писать о своих учениках. Я не знаю их. Может, я знаю о них даже меньше, чем они обо мне. Потому что им ничто не мешает судить беспристрастно. Однажды – это тоже было в супермаркете – я застряла в стеклянном лифте. Я поняла. Я смотрю на своих детей из стеклянного лифта.

Так вот, я напишу книгу, когда вырасту. Но вырасти мне не дают. Просят написать сейчас. Ладно. Если есть книги-завершения, пусть будет и книга-начало. Книга о тех, кто делает первые шаги навстречу друг другу и ещё ничего не знает.

Сегодня день Святого Валентина. И эту книжку я должна дописать именно сегодня. Не знаю, почему так вышло.

Книжка, конечно, будет о любви, раз день такой. Хотя, напиши я её первого апреля или двадцатого ноября, она всё равно была бы о любви.

Выставили нас с Рустамом из класса. То есть мы сами ушли. Я сказала:

– Рустам, давай-ка прогуляемся.

Потому что чувствовала: сейчас добрая, терпеливая Анна нас просто убьёт. Сначала-то всё было хорошо: мы нанизывали на проволочку большие бусины, Анна объясняла задачу Тане, Саше и Ирине. Потом лепили из теста. Весело.

Но Рустам устал и принялся дубасить тесто обоими кулаками, распевая: «а-а-лла! а-а-лла! улла! а! а! А!!»

Измученная Анна, которая к этому времени отчаялась объяснить Тане и Саше, что «на два больше» – это плюс, а не минус, схватила Рустама за шиворот и бросила себе под ноги. Он тихо лежал на животе под учительским столом.

Потом Рустам встал на колени и упал вытянутыми руками вперёд.

– Смотри-ка, – сказала Анна, – это он намаз делает! Эти… они ведь мусульмане? Или нет?

– Рустам, скажи: «Аллах Акбар».

– Хватит издеваться, – говорю.

– Да я не издеваюсь, – говорит Анна.

Рустам выглянул из-под стола и улыбнулся мне. Открыл рот и приготовился запеть.

Тут-то мы и сбежали.

Сижу в коридоре на корточках, а Рустам у меня на коленях. Благо что лёгкий. Весит как пятилетний в свои восемь. Улыбается мне и обнимает за шею. Я рада. Обычно он в порыве чувств колотит людей кулаками.

Семь лет из восьми он прожил на скотном дворе в Краснодаре. Не умел пользоваться туалетом и ложкой. Раздевался и голый валялся на полу в классе. Игрушки первый раз увидел в интернате.

На открытом уроке, помню, раздала всем детям конфеты. Наша преподавательница говорит:

– А Рустаму-то дайте тоже!

– Он не будет есть. Не знает, что это такое, – сказала Анна.

Мать приводит Рустама в интернат в понедельник и забирает на выходные. Каждый раз она вталкивает его в класс. Рустам рыдает и кричит «аба! аба!». Мать отрывает его от рукава дублёнки. Ни разу не поцеловала.

– А что вы хотите? Это ребёнок от нелюбимого человека!

Редактор считает, что я должна объяснить читателю, где что происходит. Вообще-то, всё, что происходит, происходит во мне, но это ведь мало что объясняет. Ладно, я признаюсь, что работаю в разных местах и с разными людьми. А то большинство думает, что только с аутистами. Ну да, с ними я тоже работаю. В Фонде. И на Онеге [2] . Онега – это наш летний лагерь, он очень далеко. Письмо идёт целых две недели.

Ещё я иногда работаю в школе N, детдоме X и на дому. Но это, по правде говоря, не имеет ни малейшего значения.

Вхожу в комнату.

Ребёнок лежит на полу и рыдает.

Он в бешенстве, ему страшно. Успокаивать и отвлекать бесполезно.

Ложусь на пол рядом с ним и начинаю кричать, рыдать и стучать ногами.

(«Ты не один, я разделяю твои чувства, я такая же, как ты».)

Он на секунду перестаёт рыдать и взглядывает на меня. Мельком, искоса.

С остервенением кусает свою руку Я тоже кусаю руку

Через десять минут он перестаёт рыдать и начинает жалобно тянуть:

Я тяну вместе с ним. Выстраиваю простую мелодию:

– Мммм, ммммм… МММ… МММ…

Он смотрит на меня и хватает за волосы.

Я хватаю за волосы его. Не больно.

Он отпускает меня. Берёт мои руки, кладёт к себе на голову.

Он отходит на два шага, останавливается и оттягивает пальцами нижнюю губу.

Посматривает на меня. Я повторяю за ним.

Он садится за рояль и играет.

Медленно нажимает на клавиши.

Нужно дать ему побыть одному.

Когда рассвет едва заметной дрожью

Колеблет ночь и гаснет темнота,

Твоя душа идёт по бездорожью,

Единым хлебом ангельским сыта.

Не перейти тропу единорожью,

Не миновать запретные врата.

И ночь ещё темней

Дремучего леса из старой сказки.

Ты стоишь перед ней

В пальто и свитере грубой вязки,

нет ни ночей, ни дней,

А лишь тишина наполняет связки.

Чувствуешь пальцами, как застыли

Ветки. И неизвестно – ты ли

Здесь проторяешь дорогу мглы

Лучше считай шаги.

И не надейся найтись по звуку.

Прикосновенье чужой руки.

Что-то вложили в руку,

Остановись, напряженно слушай —

Кажется, скрип лыжни,

Кажется, где-то рожок пастуший [3] .

Что-то я заснуть не могу. Хочется написать тебе об Анне. Есть люди, за которых мне хочется молиться.

Твоя мама говорит, что у нас каменное сердце. Так вот есть люди, которые могут это вылечить.

Первый раз я услышала Аннино имя просто так, без отчества.

– Один человек у нас пойдёт к Анне.

Всех учителей в начале практики нам представили по имени и отчеству.

– Маша у нас пойдёт к Анне. (И все переглянулись.)

Мы ходили по школьным лестницам, и А.С. спрашивала, заглядывая в классы:

Анну никто не видел. Дети её где-то здесь.

Анна мне не понравилась. Выражением лица. Сперва я увидела в нем скуку и равнодушие. Только потом нашла верное слово: безнадёжность.

Вся она была какая-то убитая. Безразлично смотрела на меня. Безразлично отвечала на вопросы. В классе сломанные парты. Голые стены. Ни одного цветка.

Меня возмущало, что Анна прямо посреди урока присаживается на парту и напевает. Как она может называть Сашку дураком? И не использует табличек! И работает кое-как! И на всё-то ей наплевать! На класс, на детей, на методику преподавания, на развитие слухового восприятия.

– Анна – плохой учитель. Я не буду такой, как она. Три Анниных выражения:

«Дурдом-санаторий "Солнышко"» (это про класс). «Меньше слов – больше дела» – про мои конспекты уроков. И – «урок должен быть как песня».

Постепенно я её поняла. Это был отчаявшийся человек. Человек, опустивший руки.

– Понимаешь, – объясняла она мне, – дали мне класс. Они были совсем никакие. И вот за год я их вытянула так, что с ними стало можно работать. Тогда у меня их забрали и дали новых. Те вообще ничего не умели. За месяц я их кое-как привела в чувство. Тогда мне дали Настю с Рустамом. И у меня опустились руки. Если я работаю с классом, я бросаю этих. Работаю с этими – бросаю класс. Раньше я шла в школу как на праздник. Теперь я иду в школу как на каторгу.

Надо сказать, что даже если исключить Рустама и Настю, Аннин класс – худшие из худших. Тяжелые из самых тяжелых. На нас приходили смотреть.

Анна срывалась, кричала на детей, хватала Рустама за шкирку и кидала под учительский стол.

Но было что-то, и это осталось…

Как Анна подозвала меня к себе во время урока:

– Встань сюда. А теперь посмотри на их глаза. Видишь? С этого момента можешь им ничего не объяснять. Уплыли…

Как она объясняла мне построение уроков. Всегда хвалила. Если я работала плохо, говорила:

– У нас с тобой не получилось. А если мне что-то удавалось:

– У тебя получилось.

Как рассказывала про свой прошлый класс. Какие они были умные, всё ловили на лету. Всё, что только можно, она делала с тем, счастливым, классом.

Как к ней приходили «речевики», а попросту трудные подростки, вечная проблема директора – воры, беспризорники и двоечники, переведённые в нашу школу из обычной под давлением РОНО. Почему-то к Анне они испытывали доверие. Знали, какая она.

– Анна Дмитриевна, можно?

– А вы что не на географии?

– А ну её. Она истеричка какая-то.

Анна усмехалась, потом, опомнившись, вздыхала:

– Вот я не могу понять: как ты можешь называть истеричкой человека, который хочет дать тебе знания? И вообще, валите отсюда! У меня открытый урок. Не мешайте Маше. Ей и так тяжело. Машуля, гони их в шею.

Ещё к Анне приходили слабослышащие двенадцатиклассники, мои ровесники. Я их очень боялась и утыкалась в книгу. Они на меня косо посматривали и что-то обсуждали жестами. А Анну любили. И она их.

– Оболтусы! Маша, ты хоть что-то понимаешь из того, что они говорят?

Я чувствовала её бесконечную усталость, но только потом узнала, что Анна работает без выходных с восьми утра до 11 вечера на двух тяжелых работах.

– Я тоже раньше думала, что всем помогу и весь мир пере верну… Если ты хоть одного вытянешь – значит, не зря живёшь. И тебе за одно это можно памятник поставить.

«Памятник поставить» – ещё одно любимое Аннино выражение.

Она любит детей и свою работу.

Работу, про которую у нас говорят: «с умственно-отсталыми – никогда. Хочется получать хоть какую-то отдачу».

В конце практики она сказала мне:

– Маша, главное, сохрани любовь к этим детям.

У неё не осталось сил на то, чтобы каждый день переворачивать мир и спорить с Господом Богом о живых душах, которые Он ей должен.

Нам с ней было хорошо. Она сказала: «К концу практики я даже улыбаться начала».

Когда ты прикасаешься к страданию, если тебе удаётся подарить отчаявшемуся немного сил, на тебя обрушивается сильное и истинное – любовь, наверное. Любовь в неразбавленном виде. Тогда ты понимаешь, что Бог есть. Ради этого я хочу жить.

Мне стыдно перед Анной Дмитриевной за то, что я ушла, а она осталась. И значит, опять перестанет улыбаться. Стыдно за то, что я высыпаюсь, не отчаиваюсь, не выбиваюсь из сил, не несу чужую ношу. Практика кончилась.

Бога зову по имени

В тихом рассветном гимне:

Смилуйся, усыпи меня,

Смилуйся, помоги мне!

В утреннем легком веянье

Таинства ли, черты ли?

Тень по стене – мгновение,

Бой со стены – четыре.

Это ночные ангелы

Время шагами мерили.

Странно – да только странно ли?

Верю – да только верю ли?

Вчера я опять виделась с Антоном.

– А что мы будем делать?

– Ну да, это – тесто, а что мы будем делать? Ле…

– Летать! Вчера думала:

В каждой группе есть ребёнок, которого называют по фамилии.

А необучаемый ребёнок – это ребёнок, которого не обучают, только и всего.

У Бога необучаемых нет.

Сегодня мы узнали, что Андрюшу отправили в детский дом. Я тебе, кажется, не рассказывала про него.

Чаще всего Андрей говорит слово «казаки». Это означает всё хорошее.

Порисовать – казаки, качели – казаки, мелкие игрушечки из киндер-сюрпризов – тоже казаки.

Он произносит это слово целиком, но как-то коротко, на одном дыхании, поэтому кажется, что это только один слог: казаки, максимум – два.

А первое его слово было: «Америка».

Когда я первый раз пришла в Фонд и села в углу на стул, ко мне подошел мальчик и дотронулся до правой щеки. Так началось моё путешествие.

Мой редактор говорит, что лучше всё-таки объяснить, что такое Фонд. Фонд – это Фонд. Я там работаю с 2004 года.

Тебе пока всё понятно?

Спрашивай, если что.

Когда я была поэтом, мне было обидно и досадно, что я не чудотворец.

Теперь я работаю с детьми, и мне страшно, что я не чудотворец.

Никакой другой труд не даст мне столько радости, вдохновения, умиротворения.

И столько страха, тоски, неуверенности. Опасная работа.

Я ведь серьёзно: то пребываю на верху блаженства, то опускаюсь в бездну скорби.

Я серьёзно: дефектология – хроники пикирующего бомбардировщика.

Я хотела помочь детям справиться с их страхами, стереотипами, научить их устанавливать контакт с другими людьми.

И поэтому я бесконечно сталкиваюсь со своими страхами, негибкостью, неумением устанавливать контакт, чувствовать другого.

Источник:

thelib.ru

Мария Беркович Нестрашный Мир в городе Чебоксары

В нашем каталоге вы имеете возможность найти Мария Беркович Нестрашный Мир по доступной цене, сравнить цены, а также посмотреть иные книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка выполняется в любой город России, например: Чебоксары, Иваново, Брянск.